Морщина времени

Вчера поздно вечером на Первом канале состоялся показ «Великой красоты» Паоло Соррентино. Фильм в этом году взял «Оскара». А уже сегодня ночью, практически по окончании киносеанса, страна вернулась в зимнее время и перевела стрелки часов на час назад. Не более чем совпадение. Хотя сущность человеческая пронизана погоней за временем. И кино инспирирует бурную дискуссию именно об этом. Границах прошлого, настоящего и будущего. Внутри нас что по отдельности, что вкупе. А также применительно к месту, где мы живем. В принципе, произведение перекликается со свежей лентой Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына». Вместе с тем, осмелюсь утверждать, что Соррентино намеревался донести до аудитории совсем другой посыл.

Годом ранее, после премьеры картины на Каннском фестивале, детище итальянского режиссера получило радушную прессу. Казалось, вот оно, эстетское кино с Аппенин, которое мы ждали, от которого отвыкли. Вот он, густой, насыщенный, богатый мазок кистью на мольберте,аж залюбуешься. Музыка, театральность, эпикурейство, тенденциозность. Граппа и кьянти как апофеоз тамошнего мировоззрения. Балагурство в деталях, помешанное либо с разгильдяйством, либо с благородством. Мелодия итальянцев звучит в их эмоциональности. Речь их то и дело журчит сдвоенными согласными.

По части продакшна к «Великой красоте» предъявлять претензиии нелепо. Каждый кадр вылелеян с завидной любовью, от экрана словно веет теплом. Светотени, композиция, операторская работа — высший уровень.

Но если по ходу первой половины чувствовалась аллюзия к алленовской «Полночи в Париже», то затем камера берется рассказывать о своем. Не признаваясь поперву в любви Вечному городу. Туристы подле монументов далее не мельтешат в кадре. На авансцену выдвигаются представители городского бомонда и треплются о себе — любимых, несчастных, курьезных, пропитанных фальшью. При этом ирония принимает злобный оскал. Не щадя бо́льшую часть персонажей: вроде бы обычные люди повально наделены странностями.

Творение Соррентино кинокритики сравнивают со знаменитой «Сладкой жизнью» великого Феллини. Однако складывается впечатление, что часть героев перекочевала оттуда, постарев и потеряв интерес к жизни. Брюзжание обволакивает их речи. А для чего они живут, сами не знают. В этой праздной долгоиграющей пирушке лишь стареющий мачо Джеп, основное действующее лицо, имеет четкие ориентиры в пространстве. На седьмом десятке лет он смолит одну сигарету за другой и трахает всё, что движется и не сковано моральными обязательствами. В т.ч. дочь «друга» Романо,коего Джеп не видел 30 (!) лет. Романо управляет неказистым стриптиз-клубом. Там же танцует его дочь, обладательница роскошного тела Рамона, чей возраст перевалил за 40. Романо потерял жену и просит Джепа устроить судьбу нерадивой наследницы. Естественно, главный герой неспешно охмуряет ее, проводит с ней время, привязывается к даме куртизанской наружности. Секс под соусом любви. Выясняется, что Рамона больна. Она скоропостижно умирает. Хорошо хоть не на любовном одре.

Гротескный китч ближе к развязке чувствуется всё сильнее. Вплоть до того, что становится нечем дышать. Интерьеры и ландшафты не в силах скрыть пустоту. Пустоту в modus vivendi горожан богемного толка. Вакуум. Из писателя прет цинизм да попытки сделать хорошую мину при плохой игре. Таким может быть Бегбедер в старости. Однако француз не стыдится шутовского колпака, в отличие от Джепа.

Я так и не понял, что хотели этими характерами донести до нас создатели картины. Гимн плейбойству? Пародия на него? Подражание Хью Хефнеру? Так у того четверо детей и горнило двух браков. Не считая эпохальный вклад в мировую культуру — ибо вес журнала Playboy в истории человечества XX века не подлежит сомнению. Джепу на это крыть нечем. Жалкий роман, единственное произведение, написанное им, к тому же, в разгаре молодости. И он во время посиделок в кругу друзей вступает в пикировку со Стефанией. Тоже литератором. Даром что ей давно не 45, она по-прежнему «ягодка». Воспитывает двоих детей и гордится браком. Джеп разоблачает ее супружескую жизнь, заявляя, что ейный муж вообще-то гей. И более того, у вас, милочка, куча прислуги, персональный шофер для детей и чего это вы тут на рожон лезете. Стефания в слезах уходит. Герой торжествует.

Наверное, не стоит требовать от большого полотна категоричности в оценках. Чтобы авторы занимали позицию одной из сторон. Разумеется, вести рассказ глазами наблюдателя — их прерогатива. Тем более что эпос о Риме и римлянах вышел выдающийся. И тем не менее…

Два века назад стариковской рефлексией были поражены 30-летние литературные персонажи. Время тогда было такое: женились в отрочестве, реже в юности, а медицина располагала довольно скромными возможностями. По сегодняшним меркам.

Про Вуди Аллена часто говорят, что он снимает кино для себя, в одной лишь ему доступной системе координат. Но вот он раскланивается Парижу, не углубляясь в философские вопросы, не ища почву для фундаментальных объяснений… И обнаруживается, что где наслаждение — там мы. Главное, не потерять легкость бытия, искру и интерес к жизни. Причем Лувр, Сена, уличные карикатуристы или барахольщики никуда не денутся. Милый гедонизм с человеческим лицом.

А Соррентино, по всей видимости, переборщил с сатирой. На общество, на реалии или на то и другое разом. Рим периода упадка. Драматургия в фильме посредственная. Персонажи не пробивают на сочувствие, за ними не видать ни черта (почти как по Цою), ни глубины. Вследствие чего погрузиться в кино трудно, равно как проникнуться атмосферой. Вопреки моей слеповатой симпатии к Италии. Драматургия поверхностная и по отношению к окрестностям, в которые заключен сюжет. Ведь итальянская столица выступает как соучастник событий, герой второго плана. Что же касается роли Рима в жизни одушевленных персонажей, то создатели кинокартины самоустраняются от манифестов по этому случаю, оставляя нас на рандеву с городскими пейзажами. Должно быть, Рим увидит расцвет, а нынешние бездуховные «варвары» отправятся на свалку истории.

Нисколько не умаляя грандиозности «Великой красоты», скажу следующее. Это редкий фильм, который я не полюбил комплексно. Мое впечатление о нем сродни крикливой мозаике. Ну или павлину. Им проще любоваться до тех пор пока он не заговорит.

Быть может, финальные сцены пронизаны символизмом. Стая фламинго сидит на балконе жилища Джеба. Но, завидев престарелую святую, которая так же гостит у главного героя (интервью с ней у него сорвалось), птицы перелетные уносятся вдаль. Из окон дома снова видны развалины Колизея. Джеб засыпает и переносится в собственную юность. Где-то на берегу моря героя зовет его первая любовь, уводит в сторону и демонстрирует ему женскую грудь.

Вообще сюжет богат на обнаженные женские тела. С точеными фигурами. Красивые. Снятые без надругательств над здравым смыслом. Без вульгарности. Без холодного взгляда объектива, как в анекдоте:

— Лежит безжизненное тело на нашем жизненном пути.

— Ну а тебе какое дело? Идешь с б*дями и иди.

А великая красота — это жизнь в ее бесконечном движении. Впрочем, руины прошлого по-своему прекрасны и величественны. Пытаясь зацепиться за уходящую молодость, дредноуты наших дней почему-то не терпят ее скопление вокруг себя. Примечательно, что в фильме чрезвычайно мало молодых актеров. Даже на дискотеках. Рим или смерть.