Гундит аудит

Как получилось, что людей все-таки судят по себе? И кто судьи?

Мне всегда казалось из ряда вон выходящим то, что, несмотря на падение железного занавеса, много людей продолжают мерить планету по собственным лекалам, жить в системе сбившихся координат и исходить из принципа меньшего зла. Поражены этой проказой были даже соотечественники, посетившие заморские страны и получившие высшее образование в хороших вузах. Позже я вычитал меткую фразу Василия Уткина, что «провинция — это место, где ты можешь получить в рыло просто потому, что ты не местный». Но я был уверен: одной фразой этот феномен не объяснишь. И вот на днях получилось соединить соображения на этот счет в цельную гипотезу.

Приятель с горечью пожаловался на суровые нравы малых городов. Мол, критерий «тусовочности» довлеет над их обитателями, принимая порой абсурдные формы. Я задумался. То, что нынче встречают по одежке, а провожают по друзьям (не по уму, как гласит пословица), — следствие деревенской ментальности. Ведь в чем важнейшее отличие города от деревни, с т.зр. образа жизни? В том, что в городе квартиры, в деревне — просторные дома. Когда человек живет в квартире, то по идее он живет там в узкой группе: жена плюс один, максимум два дитя. В доме численность жильцов менее ограниченна и менее ограничена. В домах нередко обитают по несколько поколений, а в деревнях раньше считалось нормой иметь 3-4 детей, а то и больше. Здесь вообще включается первобытный рефлекторный атавизм «общины»/«племени». (Не надо говорить, что сегодня в квартирах ютятся целыми тейпами; архетипы подразумевают именно вышеизложенное.) Изначально у человека солидный ресурс по части «наговориться», просто он либо спит, либо нет:) Поскольку последнюю элиту вырезали из страны в 20-е годы прошлого века, то в города понаехало рабоче-крестьянское отродье, у которого вся модель поведения предопределяется принципом «свой — чужой». Особенно это заметно в городах, не подверженных этническому обновлению. А их в России чуть менее чем 100%. Исключения: приморские Санкт-Петербург с Владивостоком да огромная Москва, которая, правда, стала калькировать миграцию со страны в целом. Два с условной половиной Москвы.

Отсюда и вытекает критерий «тусовочности». Которая есть не что иное как поддержание горизонтальных связей внутри племени, функционирование первобытного рефлекса. Благо большая семья является по сути микросоциумом, у членов которого в принципе развита интеграция с окружающим миром (нужда в тех самых связях выражена слабее), а внутри такой семьи батарея «наговориться» расходуется значительно быстрее. Учитывая, что сегодня многодетные семьи — что «Кайенны» на дорогах (мало!), жлобье и не дает покоя всем остальным, в смысле «чужим». Языки-то чешутся… А расставаться со «своим» в пользу «чужого» жлоб не намерен. Почему жлоб? Да потому что иллюзорно ерепенится против космополитизма, видит все в рамках палитры зебры и что есть мочи тужится удержать «нажитое». Ему комфортно в сложившейся среде, сколь ретроградна она бы ни была.

Другим важным драйвером процесса является мобильность населения. Возвращаясь к деревенскому менталитету, он с мобильностью вяжется вяло. Всяк бывавший на селе и прислушивавшийся к тамошним разговорам знает, как в советские годы и вообще относились там к паломникам на «большую землю». Сейчас в глубинке ситуация заметно хуже, но не будем углубляться. Интересен прежде всего контекст явления. Странное дело, я запутался в терминологии. Наиболее точно передает суть слово «ходок» как представитель чьих-либо интересов; путешественники, скитальцы и путники — не то. Итак, архетип восприятия ходока, отложившийся в историческом коде. Как правило, шанс выпадает редко (город же… ух!), на плечи ложится ответственная миссия (чтобы по приезде назад сразить земляков сенсациями наповал), обостренное чувство квазипатриотизма (не посягать на свое святое) и предвзятость по отношению к месту путешествия. Умению «вписываться» в шальной городской ритм село не учит, зато чванство и собственное эго раздуты настолько, что любое поражение «на чужой земле» воспринимается очень болезненно. К тому же запускается архетип «племени», и усиливается потребность в социализации, в том, чтобы израсходовать заряд «наговориться». А поражения и неудачи в общем-то играют против. В том числе против социализации. Примечательно, что у слова эмигрант в череде синонимов прослеживается сплошь неодобрительный смысл: беженец, невозвращенец, репатриант, переселенец.

Таким образом, деревенская ментальность зиждется на том, что пробуждает архетипы тысячелетней давности независимо от воли человека и не подталкивает к переменам. Пресловутое пренебрежительное «совок» — в нем особенного намного меньше, чем заимствования из описанного склада мышления. Чтобы повернуть его вспять, нужен свой Моисей. Так как сеансы разоблачения не проканают. Инертное большинство вкупе с изворотливыми успешными™ жителями тут же поставит на место. Отрицание этих принципов скорее всего приведет к краху и отторжению со стороны местной среды, где «все свои». Где ключевым критерием, чтобы идентифицировать людей, служит степень интеграции и зависимости от общества, соответствие усредненным представлениям, которые сложились внутри него. Чужеродным элементам здесь не место. Впрочем, ни о какой консолидированности по примеру этнических диаспор говорить нельзя априори. Город, даже самый тесный, не перестает быть городом по остальным признакам. Тотальная закрытость, все-таки, присуща совсем изолированным объединениям.

Куда-то выбраться за пределы родных пенат — событие и в прямом, и в переносном смысле. При этом отбоя нет от желающих раскритиковать «чужаков» и испражняться желчью, поучить жизни и высокомерно уйти в точку. Вызвать сильнейшее раздражение очень просто: достаточно показать жлобу сравнение его уезда с ближайшим соседом, не обязательно цветущим. «Нас и здесь неплохо кормят», как говаривал жирный мультяшный кот.

Мне по наитию кажется, что у доброкачественного города должен иметься реальный сектор экономики, в плане производства действительно осязаемого продукта. Металлургия, химическая промышленность, переработка сырья, транспорт, электроника. И предприятие должно иметь статус почти градообразующего. «Северсталь» для Череповца, «КамАЗ» для Набережных Челнов. Я к тому, что за счет больших заводов или корпораций по идее трансформируется общественное самоощущение на долгие годы вперед. И город функционирует как город, в унисон с производственной экосистемой. А всякие интеллектуальные кластеры среди, простите, пещерных метод — это постмодернизм похлеще Пелевина с Сорокиным. Работа над продуктом, который невозможно потрогать, возвеличивает ого-го! И вот почему. В социологии принято отводить поколению 25 лет. С момента приснопамятных пароходов эмиграции не минуло и века. Но, утрируя, и четыре поколения — катастрофически мало для ментального перерождения нации и падения архетипов. Потому что индустриализация и война. Варшавский договор и ГУЛАГ. Это –1 генерация. И –2, чего кривить. Ввиду экстремального медленного развития. Топором не срубить зараз вековой дуб. То, что закреплялось и упрочивалось в народном историческом коде по ходу столетий, не исчезнет сиюминутно.

А завтра вчерашний собутыльник поставит диагноз. Ведь, ёклмн, он инженер человеческих душ и суровых бездушных механизмов. Он причастен к инновациям. Он убежден, что имеет право указывать Обаме, какой галстук надевать, тыкать знаменитому предпринимателю и карать Собчак за ошибку в слове; что публичный человек не имеет права на ошибку, зато сам он ангел во плоти. Он любит родной город, ему нравится тут жить, несмотря на коррумпированную власть, точечную застройку и городское хозяйство, дышащее на ладан. У него в общем-то скоро нирвана. Жизнь течет размеренным чередом. Зачем что-либо менять? И никакой твой Кипр ему на хрен не сдался. 

Pussy riot. В буквальном смысле

Почему русские девушки, желающие быть эмансипе, рискуют засидеться в девках?

Буквально за полторы недели обнаружил два свежих любопытных чтива о том, как нынче в российском обществе с сексом обстоят дела. Раз и два. Или вот опус двухмесячной давности. Женщины пишут, если коротко: мужики свободны, а с сексом приключилась елейшая путаница. Он то ли нужен, да самец далек от стойкости а-ля Рокко Сиффреди; то ли современная™ девушка может обойтись и без этого архаизма. Кому интересно, почитайте и ужаснитесь. Решил высказаться касательно ситуации.

Чудные истории вершатся на русской земле. Как бы западный, прогрессивный образ жизни, проникая сюда, сталкивается с типично восточным, ретроградным укладом. С одной стороны компаса — чайлд-фри, отмирание института брака, усиление феминистских настроений, позднее материнство, стремление «пожить для себя» и т.д. Все для фронта, все для победы, сиречь для пресловутого освобождения женщины от оков семейного рабства. Супротив сего, условно, — многоженство, орава отпрысков, патриархат, жесткое соблюдение иерархической субординации, в т.ч. почитание старших. Разумно, что баланс где-то посередине. Однако логично и то, что тяжело лавировать в потоке явных и неочевидных рисков подобного толка.

У меня, как и у многих впрочем, немало знакомых девушек, которые на стенку лезут от пресса со стороны родителей. Дескать, уж замуж невтерпеж, внуков понянчить хоцца, и чавойт ты прынца не сыщешь никак?!. Странное дело, среди этих барышень полно современных™ эмансипированных персон, лейтмотив которых «я сама» и «все мужики — сво…». Еще более удивительно, что возле них так или иначе обитают бессчетные поклонники. Между тем китайцы анадысь столкнулись с подобной напастью. Что же, это бич западного подхода? И да и нет. Точнее, дело в его неверной интерпретации.

Песня промеж нот, или Попасть впрозак

Явив миру Пушкина и Чехова, Набокова и Солженицына, Шагала и Рериха, Шаляпина и Ростроповича, русская культура вдруг замерла. Писателей нынче формально много, но обитают они разрозненно, в основном на самиздатовских сайтах. Что касается музыки, то с распространением интернета широкие массы «забили» на звук. Апофеозом стали аудиофайлы «вКонтакте», миллионы россиян ежедневно слушают эту какофонию. Вероятно, покончить с беспорядком можно излюбленным русским методом – радикальным. Я так считаю, увы, не без веских на то оснований.

Свобода не значит вседозволенность.

Интернет, предоставив человеку колоссальную свободу и выведя его за рамки пространственного континуума, на самом деле дал унести чересчур много суверенитета этому человеку. Человеку-пользователю; как субъекту внутрисоциальных отношений. Подозреваю, что после первой строки абзаца ты готов перестать читать мой текст, потому как мозг распух от «зауми».

Спокойствие. Сейчас я объясню, для чего понадобилась столь расплывчатая преамбула.

Вседоступность контента, порожденная интернетом, развратила того самого пользователя и в глобальной перспективе грозит деформировать кое-какие сегменты контента. Понятно, что лень двигает прогрессом, что со временем вкусы аудитории меняются. Понятно, что здесь, на www-просторах, железно нарисуется светлый интернет-воин, у которого всё не так и автор белены объелся.

Я бы удалил все аудиофайлы из «вКонтакте» и закрыл бы графоманскую вотчину типа «Самиздата» / «Прозы.ру» (примеры).

В бурлящем потоке словес и пунктуации сложно выявить достойное творение, тем более непросто обнаружить новую Агату Кристи в среде непризнанных гениев. Которые регулярно публикуют свою нетленку на специализированных ресурсах или грузят очередное ЖЖ-сообщество. Охладевает интерес к серьезной литературе, а пантеон великих произведений покрывается пылью в силу отсутствия новых членов. Впали в анабиоз литературные журналы, диспуты вокруг книжной индустрии стали уделом узкого круга искусствоведов. Государственные мужи беспокоятся, как бы привить детям любовь к классическим произведениям. Зато чукча у нас и писатель, и читатель. И – простите, Виссарион Григорьевич! – литературный критик. Мне даже жаль издательства, которые измучались фильтровать поступающий базар.

Хотя куда это я? Для полного комплекта нужна мода на имидж литератора. Мода, кроткий всплеск которой приключился в докризисную промежность нулевых. Ведь это в десять раз проще фотографии – открываем текстовый редактор, и пошла искра!